Поцелуй королевы. Кн. 1-3[СИ] - Константин Кривчиков

Возможно, Летиция так пошутила? Но мне было не до шуток.

— Я больше не притронусь ни к одной женщине. Клянусь тебе, никогда!

Наверное, в моих словах, против воли, прозвучали испуг и злость. Летиция отшатнулась, по бледному, как снег, лицу прошла судорога. Но я уже жалел о сказанном.

— Ты не так поняла, Летиция. Я… я всегда буду любить только тебя.

Она молча кивнула головой. Провела ладонью по шее лошади:

— Все. Тебе пора.

— Я тебя еще увижу?

— Нет. Твоей Летиции больше нет. Считай, что это случилось в другой жизни. Но… молись за меня, Каетано. Кто знает, может, Господь и услышит твои молитвы.

Я сел на лошадь и, прежде чем тронуть удила, взглянул в прекрасное лицо, обрамленное темно-рыжими кудрями. Больше я его никогда не видел, но память моя навсегда сохранила черные, изогнутые луком, брови, зеленые, словно изумруды, глаза и, полуоткрытые в немом призыве, алые, как ягоды дикой малины, губы.

Я скакал, почти не останавливаясь, лишь переночевал у добрых людей в небольшом селении, и к вечеру следующего дня достиг ворот монастыря Святого Креста. Меня провели к приору. Я протянул ему кошель с золотыми монетами, который нашел в комнате отца и сказал, что хочу поступить в монастырь послушником. Приор ни о чем меня не расспрашивал, только взглянул пронзительно из-под кустистых бровей и спросил:

— Истинно ли веруешь, сын мой?

— Верую, святой отец, — ответил я, опускаясь на колени.

— Так пребывай же в истиной вере во веки веков. Аминь.

Вскоре я стал помощником брата Назарио, библиотекаря, коему приглянулся своею грамотностью и знаниями языков. А примерно через год в монастыре остановился на постой бродячий монах и рассказал о загадочных делах, сотворившихся в местечке Аревало. О том, как к священнику явилась утром некая девица по прозванию Летиция и сообщила о смерти своего любовника, владельца постоялого двора. Девица призналась, что ночью жестоко убила несчастного мужчину в пылу ссоры, а труп спрятала на кладбище, находясь в помутнении рассудка. Преступницу взяли под стражу и долго держали в тюрьме Аревало, пока не казнили.

В то же время, там же, в Аревало, произошло еще одно жуткое и необъяснимое событие. Поздним вечером сельчане встретили на улице недавно убиенного и похороненного на кладбище старика Игнасио, деда той самой Летиции. Старика схватили и посадили на цепь в подвале дома управителя Аревало. На следующий день Игнасио намеревались отвезти в палату Святой инквизиции в Сеговии — уж больно подозрительные и богопротивные обстоятельства сопутствовали его невероятному воскрешению. Да и верно — не может обычный человек, аки только по бесовскому наущению, выбраться из заколоченного гвоздями гроба и засыпанной могилы.

Прослышав о происшествии, к управителю явились двое бродячих монахов-францисканцев, оказавшихся в те дни в Аревало. Они попросили разрешить им провести ночь в подвале вместе со стариком — дабы, в непрерывном бдении, изгонять молитвами из ожившего мертвеца нечистую силу. А то, что она там обитала, сомневаться не приходилось. Напуганный управитель с благодарностью согласился принять содействие Божьих людей, восхищаясь их смелостью и бескорыстием. Устроив монахам сытную трапезу с мясом, сыром и вином, управитель вручил францисканцам ключ от подвала, благоразумно предпочтя держаться на расстоянии от ожившего трупа — явного порождения Сатаны. Монахи велели никому до утра не спускаться в подвал, кроме мальчика-сироты, находившегося в услужении у хозяина дома. Мальчик должен был в течение ночи менять прогоревшие свечи.

Утром монахи вышли из подвала и объявили, что старик отдал Богу душу, перед смертью покаявшись в грехах и исповедовавшись. Францисканцы вели себя как настоящие святые люди. Не желая ничем утруждать управителя, они самостоятельно, взяв в помощь лишь мальчика-слугу, отвезли труп Игнасио на кладбище. Там монахи захоронили тело в ту же яму, откуда оно, двумя днями ранее, каким-то образом выбралось при помощи дьявола.

— Чего токмо не творится на сем свете, — заметил Назарио, пересказывая мне, услышанные от монаха, новости. — Ты что так побледнел, брат Каетано? Бывает и похлеще. Про мертвецов, выходящих из могил и пьющих кровь невинных людей, мне еще бабушка сказывала. Но как бы не мутил воду нечистый, на все воля Господа и его Божественный промысел.

— А какой казни предали злодейку-девицу? — сдерживая дрожь в голосе, как бы невзначай поинтересовался я.

— Закопали живьем в землю, — вздохнув, ответил Назарио, человек не только высокого ума, но и добрейшей души.

Так минуло три десятка лет. И все эти годы скрывал я свою страшную тайну, не доверяясь даже исповеди. Но ничего не утаишь от Всевидящего. Ведь только с его ведома мог попасть мне в руки древний пергамент с начертанными зловещими словами, от коих содрогнулась душа моя: "Знающий не узнает, помнящий не вспомнит. Только посвященному откроется путь туда, откуда начинается вечность. Назови три имени, положивших начало, и произнеси три слова, отворяющих вход: Анхиль, Шамхун, Иштар. И ты найдешь то, что ищешь, в горах Синая. Имя нам — легион…"

Не признался я приору Рамиро, что смог прочесть сей зашифрованный текст. И не признаюсь. Не под силу ему ни познать сокровенный смысл рукописи, ни, даже, прикоснуться к нему. Но есть единственный человек, которому я доверюсь и откроюсь.

Пергамент древний с загадочными клинописными знаками переписал я уже ранее набело на бумагу. Постичь его смысл я не могу, лишь догадываюсь, что он может содержать тайну о клозах. Может быть, скрывается за сими письменами секрет, о коем говорила мне Летиция: о том, как получить бессмертие. И идти за ним надо куда-то в горы Синая, где захоронены нелюди по прозванию хроноты. Но мне не под силу расшифровать древние знаки. Пусть займется сим трудом кто-то другой, на кого укажет перст Божий.

А я заканчиваю свою рукопись. Спрячу все в надежном месте и отправлюсь в Сеговию к председателю Святой палаты, монсеньору Торквемадо, с покаянным признанием. Пусть судит меня великий инквизитор за мои богопротивные поступки и смертные грехи и пусть решает, как поступить со страшной тайной, приоткрывшейся мне по промыслу Всевышнего. Душа же моя, истомленная неизбывным покаянием и одряхлевшая от груза непомерных грехов, жаждет искупления и покоя.

Записано в день 10 июля в лето 1490 от Р.Х.

Окрестности Санкт-Петербурга. Пятый день второй фазы луны

— Аминь, — закончила София. И зачем-то добавила. — Точка.

Под конец рассказа она, все-таки, начала немного сбиваться. Ее укачало и стало клонить в сон, но София мужественно довела записки монаха до финала, прикрывая зевки ладошкой.